конвейер идеологий

Конвейер идеологий

Ольга Юрьевна Малинова (род. 23 сентября 1962, Москва) — российский политолог, доктор философских наук, Почётный президент РАПН.

Не буду говорить с позиций идеологий моих личных убеждений, как это сделал Борис Межуев, и не буду моделировать возможные сценарии будущего, как это делали многие из выступавших здесь. Я хочу обратить внимание коллег на некоторые методологические моменты, которые необходимо иметь в виду, пытаясь понять, что происходит с идеологией. В частности, на важность адекватного понимания той среды, в которой она функционирует. А также на необходимость рефлексии по поводу того, насколько адекватно мы пользуемся данным понятием и связанным с ним исследовательским инструментарием.

На мой взгляд, когда мы анализируем идеологические процессы в современном обществе, очень важно учитывать особенности современного публичного пространства, в котором “живет” идеология и осуществляются политические коммуникации. По-видимому, это пространство сильно отличается от тех моделей, которыми мы привыкли оперировать. Эти модели предполагают наличие публичного пространства, организованного по образцу парламента или дебат-клуба, где начитанные люди, располагающие свободным временем для изучения и обсуждения текущих проблем, неспешно ведут полемику, пытаясь убедить друг друга своим аргументами. Критически-рациональное в политических коммуникациях превалирует над чувственно-эмоциональным. Такая модель организации и функционирования публичной сферы “встроена” в наши представления о либеральной демократии. Предполагается, что именно так и обстояло дело в либеральных обществах XIX в. (хотя я бы усомнилась в том, что эта модель когда-либо соответствовала реальности). Однако во второй половине ХХ века публичная сфера претерпела целый ряд изменений, которые делают эту “классическую” модель совершенно неадекватной.

Эти изменения были связаны с целым рядом факторов. Прежде всего, с расширением избирательного права в конце XIX – начале ХХ века и приходом в политику масс. Это коренным образом изменило институциональную среду, в которой функционировали идеологии, выполняя функцию мобилизации. Изменилась социальная структура общества (векторы этих изменений были разными в развитых странах Запада и на пост-советском пространстве; однако везде социальная структура стала более сложной, а границы между образующими ее группами – более гибкими и подвижными). Рождение “социальных государств” коренным образом изменило характерную для “классического” XIX века конфигурацию частной и публичной сфер. Наконец, весьма существенное влияние на функционирование публичного пространства оказало появление новых технологий массовых коммуникаций: произошло беспрецедентное расширение аудитории СМИ, особенно аудиовизуальных,  что ведет к небывалой унификации символического пространства и открывает невиданные прежде возможности для манипулирования общественным мнением. Не следует забывать также и о том, что СМИ – это по большей части коммерческие проекты. Очевидно, что все это коренным образом меняет ту институциональную среду, в которой “живет” идеология. На смену “дебат-клубу”, где разумные субъекты “публично использовали собственный разум”, обсуждая цели и задачи власти, пришло “общество потребителей” с псевдопубличной сферой, где общественное мнение – объект для манипуляций, а политическая дискуссия – это в лучшем случае ток-шоу на ТВ, подчиняющееся коммерческим законам, как любое другое шоу – разница лишь в том, что предметом обсуждения являются политические сюжеты.

Возникает вопрос: как в таком публичном пространстве может функционировать идеология? Как вообще можно в этих обстоятельствах ожидать соперничества больших “измов”, т.е. неких альтернативных мировоззренческих проектов?

Впрочем, мне кажется важным подчеркнуть, что изменение публичной сферы на самом деле было не таким уж радикальным. Кажущаяся радикальность – следствие нашей оптики, ориентированной на классическую либеральную модель публичной сферы, в которой превалируют рационально-критические формы коммуникации. Однако эта модель едва ли когда-то соответствовала действительности. И она стала абсолютно неадекватной с приходом в политику масс. Вопрос о том, что происходит с идеологией, как мне представляется, должен рассматриваться с учетом этого зазора между реальностью и теми моделями, с помощью которых мы пытаемся ее описывать.

Следующий момент, на котором мне хотелось бы обратить внимание – это необходимость точно и четко пользоваться многозначным понятием “идеология”. Как вы все хорошо знаете, в ХХ веке неоднократно, по разным поводам и в разных смыслах объявлялось о конце идеологии. Однако правомерность данной метафоры – это опять-таки вопрос оптики, с помощью которой мы пытаемся изучать данный феномен. Нам привычно применять понятие “идеологии” к системам идей, системам убеждений, неким “измам”. И в этом смысле действительно многое меняется, ибо имеет место процесс гибридизации, фрагментации и смешения идеологических традиций (которые, впрочем, никогда не были монолитными!). Однако насколько правомерно сводить смысл понятия “идеология”, главная задача которого – описать социально обусловленные способы отражения реальности, исключительно к системам идей? На мой взгляд, это абсолютно неверно. В современной литературе можно найти и другие интерпретации данного понятия. Они являются более широкими и в то же время несколько размытыми: идеология рассматривается как способ функционирования символических форм (в принципе, любых символических форм, не обязательно  вербальных, это могут также быть образы, вещи, – все, что может быть наделено смыслом) в пространстве, в котором есть отношения  господства и власти. В этом случае идеология имеет место, когда, к примеру, говорящий пытается воздействовать на аудиторию, стремясь создать некую иерархию ценностей, легитимировать или делегитимировать определенные практики и т.д. В этом смысле идеология может присутствовать не только в политических текстах, но практически в любом дискурсе.

С моей точки зрения, оба способа использования правомерны и плодотворны, можно говорить об идеологии в широком смысле слова, как о способах функционирования символических форм. И можно говорить об идеологии в более узком смысле – как о системах идей. Однако важно разводить эти смыслы и помнить об их соотношении друг с другом (второе, видимо, может рассматриваться как частный случай первого).

При этом нужно очень четко понимать, что мы имеем возможность как бы вести анализ по двум линиям. В первом случае мы будем рассматривать наше идейное пространство с точки зрения производства и “систематизации” идей. Во втором – с точки зрения анализа разнообразных дискурсов на предмет того, как их участники пытаются легитимировать или делегитимировать наличные отношения власти, господства, субординации. Я абсолютно согласна с Андреем Анатольевичем: по-видимому, у больших идеологий, т.е. “великих измов” уже  больше нет перспективы. Правда, как историк идей, занимавшийся историей идеологий, могу сказать, что наше представление о больших “измах” – результат ретроспективного конструирования. В действительности же никаких устоявшихся “классических” систем не существовало, было много разных вариаций, разных опций, некоторые из которых ретроспективно вошли в “пакет” наших представлений о либерализме, консерватизме, социализме и т.д. Другие же по каким-то причинам выпали. Это тоже очень интересный процесс – ретроспективное конструирование системы. Я согласна с тем, что сегодня, скорее, на повестке дня – гибридные или, пользуясь выражением Андрея Анатольевича, точечные идеологии.

И еще одна проблема. Важным аспектом анализа нашего идеологического пространства является вопрос о том, кто в сегодняшней России производит идеологию (в узком  смысле этого слова) и зачем он это делает? По-видимому, на этом поле работают разные акторы, и у них очень разные перспективы. Здесь довольно много говорилось о власти, как об акторе, производящим идеологию. Конечно, выбор власти между разными вариантами гибридной системы важен. Однако, с моей точки зрения, было бы интересно проанализировать ситуацию и с точки зрения того, а для чего власти это нужно. Теоретически  – для самолегитимации. Но задача самолегитимации, между прочим, по-разному может решаться в зависимости от контекста, от того, как себя ощущает власть, каково ее взаимоотношение с другими акторами в политическом пространстве. Т.е. мы имеем динамическую, а отнюдь не статическую ситуацию.

Другой актор – это средства массовой информации. Тоже довольно интересный вопрос: для чего СМИ производить идеологию (в смысле системы идей). Полезно вспомнить, что СМИ – это коммерческие предприятия, и помимо высоко идейных, у них есть еще  и шкурные задачи. На последнем гражданском форуме в Нижнем Новгороде был круглый стол, посвященный проблеме аналитической журналистики, где многие участники сетовали на то, что коммерчески этот жанр оказывается не нужен. Т.е. та самая журналистика, которая могла бы производить системы идей, в рамках которой могли бы формироваться основные противостояния и водоразделы, с экономической точки зрения оказывается своего рода донкихотством.

Еще один актор – политические партии. Мне приходилось анализировать ситуацию с производством партийных идеологий, на эту тему была статья в журнале “Полис”. К сожалению, хотя партии могли бы быть очень важным производителем автором производства этих самых альтернатив, но реалии их бытия совершенно никак к этому не стимулируют. Если партия будет уделять серьезное внимание своим идеологическим проектам, это скорее обернется для нее электоральным провалом, нежели успехом. Поэтому никакого смысла серьезно включаться в производство “осмысленных альтернативных проектов” у партий, к сожалению, нет.

Кроме того, по-видимому, сейчас на этом поле появляется много новых акторов, помимо власти, крупных СМИ, политических партий. Это всевозможные дискуссионные клубы, Интернет-проекты, и др. коммуникативные площадки, на которых люди коммуницируют, нередко непосредственно зная друг друга, литература, которая издается небольшими тиражами и расходится в какой-то узкой среде. Здесь, действительно, происходит довольно интересного. Мы, скорее всего, будем свидетелями настоящего бума производства идеологий в таких малых коммуникативных кружках. Однако они относительно изолированы друг от друга; границы между ними, как справедливо заметил Андрей Анатольевич, имеют характер когнитивный, а не социальный. Но, между прочим, эта проблема, которую, может быть, следовало бы целенаправленно решать, поскольку для общества важно каким-то образом выстраивать коммуникацию между ними. Очень важно, чтобы появлялись такие структуры, способные выполнить роль мостов между разными коммуникативными площадками, на которых производятся “точечные” идеологии. Мне эта вещь кажется очень важной.

Ольга Юрьевна Малинова (род. 23 сентября 1962, Москва) — российский политолог, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН, профессор кафедры сравнительной политологииМосковского государственного института международных отношений, профессор кафедры НИУ ВШЭ, президент Российской ассоциации политической науки (РАПН) в 2008—2010 годах. Почётный президент РАПН[1].